Закрыть ... [X]

Детский застольный конкурс

/ Просмотров: 81195

Анатолий Собчак:
тайны хождения во власть

Юрий Шутов

Собчачье сердце или Записки помощника ходившего во власть


Содержание

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ II

Приложения


[Примечание: эта глава не является частью оригинала и не исходит от автора. Смотрите полную версию: Тень неизвестной спецслужбы ]

Анатолий Собчак был убит. Прочитать об этом можно, в частности, здесь: Анатолий Собчак был убит

Вкратце: умер Собчак после того, как в гостиничном номере лёг почитать книжку и включил прикроватную лампу. Скорее всего, яд был нанесён на лампу – такая система отравления известна, она разрабатывалась, в частности, Майрановским в «лаборатории ядов». От нагрева лампы происходит испарение вещества, пары которого вдыхает жертва. В пользу отравления говорит и то, что  два охранника, дежурившие у тела Собчака, лечились потом от симптомов, вызываемых отравлением.

Владимир Путин на похоронах Анатолия Собчака

Смерть Собчака была нужна Путину, а точнее тем, кто вели его в президентское кресло. Собчак волочился за Путиным грязным хвостом компромата, самим фактом своего существования он привлекал внимание к тому, от чего внимание требовалось отвлекать, и его кончина была единственно возможным выходом из сложившейся ситуации.

Перед ликвидацией, с 1997 года, Путин прятал Собчака в Париже, и только 12 июля 1999 года вывез его в Россию – исключительно ради того, чтобы убить его так, чтобы он как бы «умер от сердца». Ведь в России гораздо больше возможностей пресечь следствие по этому убийству и списать всё на «сердечную недостаточность», нежели во Франции.

Смерть Собчака «от сердца» была необходимым звеном в цепочке ликвидации последствий грандиозного провала, который постиг таинственную спецслужбу ещё в 1990-1991 годах. Провал состоял в том, что помощник Собчака, некто Юрий Шутов, бывший «правой рукой» Собчака до Путина, возомнил себя крутым контрразведчиком и стал копать под своего «патрона», и накопал многое.

В частности, он раскопал прямые доказательства связи Собчака и ЦРУ. Доказательства эти были в форме кассет с записями его общения с зарубежными кураторами. Самое ужасное было в том, что Шутов частично опубликовал этот компромат в своей книге, где привёл некоторые диалоги с этих кассет. Кроме того, в своей книге он написал, что она будет стоить ему жизни. Нейтрализация писанины Шутова потребовала приложения грандиозных усилий и повлекла цепочку убийств.

Юрий Шутов стал помощником Анатолия Собчака одним из первых. Он вернулся из Германии и владел немецким языком на уровне, достаточном для работы разведчиком-нелегалом, и говорил, что работать ему доводилось и во многих странах, причем ездил он туда по каким-то не вполне легальным документам. Но имел ли этот "нелегал из Германии" реальное отношение к разведке или КГБ - неизвестно.

Появился он в команде Собчака, скорее всего, по рекомендации Ходырева, который был когда-то его начальником и мог верить, что его прошлое - не легенда. Хотя оно похоже на крепкую легенду прикрытия: бывший мелкий чиновник, сидевший в тюрьме по ложному обвинению, вышел, был реабилитирован, уехал в Германию обиженный на систему... Когда Шутов вышел из тюрмы, Ходырев его зачем-то вызывал к себе (о чём Шутов упоминает в своей книге:

Сразу после освобождения из тюрьмы мне домой вдруг позвонил его помощник Соловьев и передал, что «хозяин» желает встретиться в любое удобное время. … приглашение к тогдашнему мэру города такого ничтожества, как я, только что снявшего зековскую фуфайку, выглядело достаточно неправдоподобно. … мне навстречу поднялся мой бывший начальник Ходырев и протянул руку. Не выпуская руки, он разглядывал мое лицо, вероятно, ища пороховые следы прошедших лет:

- Я хотел тебя увидеть, чтобы ты знал, я всегда верил в твою невиновность, восхищался твоим мужественным поведением на следствии и суде, но, даже будучи в то время вторым секретарем горкома партии, не мог тебе ничем помочь, так как команду расправиться с тобой, как ты знаешь, дал сам Романов.

После ареста ты, Шутов, для всех как-то растворился, растаял. Сегодня же хочу доказать, что помнил о тебе всегда. … На прощание Ходырев сказал мне, что я могу рассчитывать на его помощь и поддержку").

Шутов уважал Ходырева и доверял ему, что в дальнейшем могло сыграть для него роковую роль.

Теперь уже неизвестно и то, были разоблачительные кассеты на самом деле, или цитаты из этих наставлений Шутов выдумал, но Собчак и Путин к столь опасному компромату отнеслись всерьёз, и оперативников на квартиру Шутова они прислали, разумеется, в его отсутствие. Шутов, вернувшийся домой раньше обычного, обнаружил не только последствия бурного обыска, но и самих оперативников, которые от неожиданности тут же попытались его убить при помощи попавшихся под руки молотка и ножа.

Бойцы управились быстро и ретировались, оставив жертву умирать в луже крови с проломленным черепом. Однако, дежурный нейрохирург клиники Военно-Медицинской Академии Дикарев Ю.В. провел Шутову обширную трепанацию черепа (размером 5x7 см) и тот выжил. Таким образом 4 октября 1991 года дошедшие до Путина слухи про эти кассеты чуть было не обернулись для Шутова летальным исходом.

Выйдя из больницы весной 1992 года, Шутов был арестован по обвинению в покушении на президента Азербайджана, расстреле литовских пограничников, и прочих, судя по всему, первых попавшихся громких преступлениях, всего 11 пунктов обвинения, которые через 4 года суд признал заведомо ложными. В оперативниках, которые тогда пришли его арестовывать, Шутов узнал тех самых незваных гостей, которые его чуть не убили. Оперативники столь быстрому опознанию не удивились, и поведали Шутову о том, что он уже, собственно, умер, а задержка похорон — чистая формальность.

Их откровение было не далеко от истины, а Шутов, может быть, не понял, с кем связался. Разве мог он тогда знать, что уже скоро, неспособный самостоятельно передвигаться из-за перебитого позвоночника, он будет осужден пожизненно, и будет мечтать о смерти, предпринимая одну за другой безуспешные попытки самоубийства. Если он понимал, с кем связался и на что себя обрекает, то он настоящий герой, бросивший вызов таинственной спецслужбе, которая вела свою агентурную банду юристов-убийц к захвату власти над Россией.

Что можно сказать о нём самом? Шутов Юрий Титович, рожденный 16 марта 1946 года, был зачат, видимо, в июне победного 1945 года, через месяц после окончания войны. Если его мама расписывала стены Рейхстага от имени контрразведки «СМЕРШ», то кого она могла выбрать его папой — страшно подумать. Но внешне Юрий Шутов на «Рэмбо» не похож. Хотя, судя по выдвинутым против него обвинениям,  этот невысокий лысоватый человек – просто какой-то Терминатор. Он, якобы, организовал почти все громкие убийства в Питере, расстрелял литовских пограничников, готовил убийство президента Азербайджана, и совершил ещё массу всяких преступлений.

Сказать по правде, столь широкий размах его преступной деятельности вызывает сомнения  не только потому, что многие обвинения просто абсурдны и ни одно из них не было доказано, но ещё и потому, что дело Шутова — явно заказное,  и фабриковали это дело очень ангажированные сотрудники прокуратуры, Валерий Большаков и Николай Винниченко. Оба этих прокурорских работника тесно связаны с таинственной спецслужбой – Большаков однокурсник агента «Егоров», а Винниченко – однокурсник агента «Дмитрий Медведев».

В начале девяностых эти двое от лица прокуратуры надзирали за «компетентными органами» — Большаков за контрразведкой, а Винниченко — за исполнением законов о госбезопасности. Как мы уже давно заметили, таинственная спецслужба очень любила в те годы держать на контроле контрразведку и КГБ.

Эти ребята пару лет продержали Шутова в тюрьме по заведомо ложным обвинениям, а потом, когда дело развалилось, выпустили на свободу. Ну а в 1994 году Большакова указом из Москвы выперли с должности заместителя прокурора города. Поводом для его снятия стала ситуация, сложившаяся вокруг распила Балтийского Морского Пароходство, которое пилил, кстати, олигарх Миша Кротов с кафедры гражданского права.

В тот же период, 1994-1995 годов, когда Валерия Большакова отстранили от должности, был нанесён удар и по приближенной к нему Тамбовской ОПГ, которая была чем-то вроде силовой структуры у банды «Егорова». В 1994 году на Кумарина, главаря «тамбовских», было совершено покушение, в результате которого он потерял руку и месяц пролежал в коме, а в 1995 году арестовали почти треть его банды. Судя по всему, в этот период против Путинско-"Егоровской" банды юристов-убийц всё же работали некие силы, которые мешали их деятельности.

Так вот, что касается Юрия Шутова и его разоблачительных кассет. Был реальный риск того, что слухи про это дело дойдут до самого Ельцина, и тот прикажет разобраться в этом деле поглубже. Это было чревато вскрытием агентурной сети таинственной спецслужбы, которая оплетала Собчака со всех сторон. Это было недопустимо.

В конце лета 1999 года всплыл некий документ, под названием «Справка в отношении Путина В.В., составленный, судя по всему, ментами, и на очень скорую руку. Упомянуты там вскользь и злосчастные кассеты Шутова:

«В уголовном деле следователя Ванюшина Ю.М. имеются материалы о том, что по просьбе Собчака и Путина Шаханов и Милин в 1991 году провели несанкционированный обыск бывшего помощника Собчака Шутова Ю.Т., целью обыска было изъятие у последнего магнитофонной записи беседы Собчака с резидентом французской разведки.

В 1992 году на Шутова Ю.Т. было организовано разбойное нападение, в результате которого с черепно-мозговой травмой пострадавший был отправлен в больницу»

- как видим, здесь целый ряд неточностей. На самом деле именно обыск 4 октября 1991 сопровождался нападением на Шутова, тогда как справка эти события разносит на разные годы, и вместо ЦРУ там фигурирует некая «французская разведка».

Однако, все эти неточности становятся понятны если обратить внимание на имя того человека, которому поручались вести дела против Путина и прочих членов банды юристов-убийц. Этот следователь по особо важным делам генеральной прокуратуры РФ, Ванюшин Юрий Михайлович – однокурсник Путина, «Егорова», и прочих. Разумеется, он вёл все эти дела по-дружески, таким образом, что ни одно из них никуда не привело, вот и создавал всякую путаницу.

Что характерно, следы Ванюшина Ю.М. теряются в 2005 году. Он, якобы, умер. Мне так и не удалось нагуглить точную дату его смерти. Был человек, и нет его. Смерть путинского однокурсника не вызвала ни малейшего интереса со стороны СМИ...

Юрий Шутов был опасен не тем, что мог бы сделать, а тем, что уже сделал. Если бы он сам представлял какую-то опасность, то ликвидировать его было не сложно, он вовсе не был пуленепробиваемым. Но убивать его было нельзя, поскольку это бы только подтвердило его правоту.  Было необходимо его очернить до такой степени, чтобы ни у кого не осталось сомнений: «Юрий Шутов — бандит и убийца, а вся его писанина — лишь дымовая завеса для совершения преступлений». Чтобы не усомнился даже Ельцин.

Бездоказательные обвинения, даже если они высказаны авторитетно — совсем не то, что было нужно. Бездоказательными обвинениями можно убедить обывателя, но делом Шутова интересовались и весомые фигуры.

Для дискредитации писанины Юрия Шутова было необходимо привести действительно весомые обвинения против него, лучше всего – его заказ на хотя бы одно громкое убийство, и тогда бы остальные обвинения пойдут прицепом. Отсутствие доказательств остальных обвинений не так уж важно, поскольку сработает нехитрая логика «если он убийца, то преступлений за ним ещё очень много».

Взять нераскрытое громкое убийство и пришить его Шутову было нельзя, ведь если найдутся реальные его исполнители, тогда всё дело развалится. Ключевым пунктом обвинения должно было стать не чужое громкое убийство, а такое, которое было бы совершено под собственным контролем, чтобы тем самым свести к минимуму возможность нестыковок при фабрикации дела.

Убивать было лучше того, кого надо, и так, чтобы подумали на многих, но следы бы наиболее убедительно вели к Шутову. Поэтому было тщательно продумано и заказано убийство Михаила Маневича.

18 августа 1997 года в 8:50 утра служебный автомобиль «Вольво», в котором находились трое - водитель, Маневич (на переднем сиденье) и его жена (на заднем сиденье), притормозил, выезжая с улицы Рубинштейна (где жил Маневич) на  Невский проспект. После этого с чердака дома на противоположной стороне (Невский, 76) раздались выстрелы. Михаил Маневич был ранен пятью пулями в шею и грудь, по дороге в больницу он скончался; его жена получила лёгкое касательное ранение.

Путин по поводу этого убийства изображал удивление

«Миша был потрясающий парень. Мне так жалко, детский застольный конкурс что его убили, такая несправедливость! Кому он помешал?.. Просто поразительно. Очень мягкий, интеллигентный, гибкий в хорошем смысле слова. Он принципиальный был человек, под всех не подстраивался, но никогда не лез на рожон, всегда искал выход, приемлемые решения. Я до сих пор не понимаю, как такое могло случиться. Не понимаю» 

- ну просто «крокодиловы слёзы».

Спланировали это убийство, скорее всего, два друга-агента, «Егоров» и Путин, как лица полностью друг другу доверяющие и наиболее посвященные в планы приведения Путина к власти над Россией. Мотивом этого убийства была необходимость любой ценой подставить Шутова, чтобы дискредитировать его писанину.

Громко убить Михаила Маневича, вице-губернатора Санкт-Петербурга, чтобы приписать это дело Юрию Шутову, было решено ещё в 1996 году, когда Маневич уже сыграл свою роль для банды «Егорова» и больше был не нужен. Прежде, с 1993 по 1996 г., Маневич был председателем городского комитета по управлению имуществом. Таким образом, криминальная приватизация городского имущества происходила под его, так сказать, чутким руководством. Маневич слишком много знал такого, чего лучше было не знать никому - такие знания любому их обладателю резко уменьшали тогда шансы дожить до пенсии.

Маневич держался стойко, и в ответ на запросы комиссии Госдумы по оценке результатов приватизации государственных предприятий в Петербурге и Ленинградской области, которая работала с 1996 по 1999 год, и которую возглавлял Юрий Шутов, отказывался предоставлять документы. Юристы банды «Егорова» научили его отвечать — дескать, комиссия эта вообще не легитимна, и посему не имеет никакого права совать нос в дела серьёзных людей, распиливших между собой городское имущество.

Шутов пытался убедить Маневича в том, что покрывать этих жуликов нет никакого смысла, и таким образом получалось, что Шутова и Маневича - конфликт на почве отказа представлять документы комиссии. А  конфликт — это же мотив для убийства! – рассудило следствие.

Правда, если следовать логике, то заставить Маневича навсегда замолчать было нужно вовсе не Шутову, а наоборот, тем, в чьи темные дела был посвящен Маневич. Поэтому, когда Маневича убили, следствию пришлось отрабатывать огромное количество версий — уж слишком многим его смерть тогда оказалась тогда на руку, и отбросить эти версии без рассмотрения было нельзя.

Но сгубила Маневича не его посвященность, а то, что он не принадлежал ни к банде юристов-убийц «Егорова», ни к банде Ходырева. Он «приблудился» в мэрию Собчака по линии Чубайса, и мог быть максимум кем-то из бросовой агентуры по линии чубайсово-гайдаровских кураторов направления ВНИИСИ.

Если верить данным компромат.ру, Путин подсунул Маневичу в качестве жены сотрудницу своей спецслужбы, что лишь подтверждает изначальное отсутствие к нему доверия со стороны банды «Егорова». Поэтому пожертвовать таким человеком было не жалко, а кровавая жертва была нужна позарез.

По совокупности всех причин Маневич был избран жертвой на алтарь «дела Шутова». Когда в 1996 году банда «Егорова» передала мэрию в руки банде Ходырева, почти все прежние сотрудники мэрии дружно покинули свои посты, заранее об этом договорившись. Но Маневича специально попросили остался — его убийство было уже запланировано, и поэтому Путин посоветовал ему не уходить, убеждая в том, что такому профессионалу подобает занять кресло вице-губернатора, пусть даже в чужой команде.

Банде Ходырева этот Маневич был нужен как собаке пятая нога, но по каким-то причинам он всё-таки занял кресло вице-губернатора. Возможно, Ходырев решил помочь банде «Егорова» решить деликатные проблемы — не зря же таинственная спецслужба параллельно ведет эти две агентурные группировки, которые на людях тогда изображая борьбу друг против друга, хотя на самом деле всё время друг другу подыгрывали.

Убивать людей Ходырева «Егоров» не имел никакого права, но убить «ничейного» Маневича, который к тому же слишком много знал, чтобы обвинить в этом Шутова — это было прекрасной комбинацией, как раз в характерном стиле такого великого комбинатора, как «Егоров».

Кому Путин приказал убить Михаила Маневича — трудно сказать, не сам же он на чердаке сидел. Брали на себя ответственность за это убийство разные бандиты, но цепочка к заказчику всё время упиралась в трупы. Заказ на убийство Путин мог сделать через Романа Цепова, но и тот был ликвидирован в 2004 году — ещё до того, как в 2006 году состоялся суд над Юрием Шутовым, приговоривший его пожизненно.

Кстати, симптомы смерти Романа Цепова были такими же, как и у Александра Литвиненко, то есть дело тут пахнет не просто отравлением, но тем самым Полонием-210, а такое убийство организовать не по силам обычным бандитам, это дело серьезной спецслужбы.

Но, разумеется, копать в направлении Путина теперь уже никакой официальный следователь не рискнет. Но достаточно очевидно то, что именно Путину было жизненно необходимо повесить на Юрия Шутова громкое убийство, и Маневич был подходящей жертвой, - для нового состава мэрии он был чужаком, а для старого состава – отработанным материалом, к тому же он слишком много знал.

И посадка его в кресло вице-губернатора очень похожа на специальное повышение ради более громкого убийства. Вот только Шутову его убийство было совсем не выгодно, наоборот, оно отняло у него потенциального свидетеля в расследовании криминальной приватизации города, но обвинили его.

В 1998 году Николай Винниченко, помогавший Валерию Большакову фабриковать первое дело Шутова, занял должность заместителя прокурора города. Любопытно, что уже в конце 1999 года коллегия генпрокуратуры РФ возлагала на Николая Винниченко персональную ответственность за превращение Петербурга в криминальную столицу, отмечая, что рост особо тяжких преступлений под его кураторством в 1999 году составил 64%, что явилось самым высоким показателем в стране. Не раскрывался каждый третий случай похищения людей, и каждое третье дело о бандитизме возвращалось судами на доследование.

Но к власти пришел Путин, и в 2003 году Николай Винниченко стал прокурором города.

Ну а тогда, в 1999 году, когда дискредитация Шутова была для банды Путина-«Егорова» вопросом жизни и смерти, посадка Шутова была обставлена целым спектаклем. Сначала Шутова как-бы выпустили, освободили прямо в зале суда, однако, через 3 минуты прямо в суд ворвался спецназ в масках, избили Шутова, перебили ему позвоночник, и увезли. Через некоторое время Винниченко взял на себя ответственность за этот налёт.

Вся эта картина была предназначена для того, чтобы представить Шутова таким ужасным монстром, у которого всё схвачено в суде, и только отважные герои из Путинской шайки смогли с ним совладать, хотя и не вполне правовыми методами. Хотя, как мы уже знаем, именно у банды Путина-«Егорова» было всё схвачено, везде свои следователи, судьи, прокуроры, а Шутов – действовал едва ли не в одиночку.

А когда через пару месяцев после этого шоу умер «от сердца» Анатолий Собчак, то тут уж вообще появилось моральное оправдание держать Шутова в тюрьме без суда и следствия – якобы это он, Шутов, сжил со света Собчака, затравив его своим омерзительным компроматом, при помощи которого создавал дымовую завесу для своих собственных преступлений. И ничего, пипл схавал..

..продолжение, разумеется, следует...

Не Богу ты служил и не России...

- Служил лишь суете своей...

На жаргоне чукчей: «собчак» - выбракованный пес, не пригодный ходить даже в упряжке, от которого никакой пользы быть не может, только расходы на кормежку...

Каждый человек видит окружающий мир по-своему, а портретист всегда невольно разбавляет изображаемые цвета своими душевными красками. И поэтому лишен права выдавать свою точку зрения за всеобщую истину.

В этих воспоминаниях я описал лишь то, чему был свидетель сам, оставляя читателю возможность беспристрастно оценить изложенное. Мне же видится разительное внешнее сходство Анатолия Собчака с нелепой шемякинской скульптурой «Петр Великий», поспешно-пылко принятой восторженным ленинградским мэром в дар от парижского псевдопатриотического ваятеля и скоротечно-любовно установленной в кустиках бузины и акаций у Петропавловского собора под тоскливым, особенно в ночном пустынном воздухе, колокольным возвыванием «Коль славен...» с одноразовой пушечной пальбой, отсчитавшей последние мгновения жизни, может, не одному поколению узников этой крепости-тюрьмы...

Вокруг установленной Собчаком скульптуры сейчас топчутся, громко урча, голодные голуби.

... «Надеждой нации в эпоху перемен» называли демокрады «мэра в законе», но «вора в натуре»...

Начало 1990 года на флангах Истории.

Все живут в Ленинграде и пока еще в СССР, а страна уже клокочет пеной, как повсюду уверяют, «самых демократических» выборов в Советы народных депутатов разных уровней. Растерянность властей чувствуется во всем.

Уже появились, надо полагать, впервые с незапамятных революционных времен, не заполненные вакансии в ОК и ГК КПСС в Смольном, а тех, кто продолжает там служить, также в новинку, постоянно травят в общественном мнении.

Уже не хватает калибра у Исполкома Ленгорсовета для поражения противников на социально-бытовом фронте.

Уже не только на предвыборных собраниях, где кандидаты дружно состязаются в любви к народу, а всюду и открыто забавляются язвительной критикой правительства СССР как в целом, так и поименно.

Уже Сашу Богданова, к его огромному сожалению, никто не арестовывает за «хулиганство» при продаже-раздаче своей газетки «Антисоветская правда», а созданный им самопальный образ «борца с коммунизмом» быстро тускнеет и линяет, в связи с отсутствием противников.

Уже отважный Невзоров рискнул первым обвинить в покупке по дешевке подержанного «Мерседеса» только что спроваженного в отставку главу Ленинградского ОК КПСС Ю. Соловьева, с которым еще совсем недавно, будучи в Ленинграде, взасос целовался Генсек Горбачев, прерывавший это достойное занятие лишь беседами со случайно подвернувшимися прохожими.

После невзоровской телепередачи бывшего Первого секретаря обкома тут же лихорадочно исключил из партии им же вскормленный преемник, в недавнем прошлом ленинградский «главхимик» Б. Гидаспов, который чуть позже вдруг обнаружил, что любая цена покупки машины никоим образом не вяжется с приверженностью идеалам партии и уж тем более не может противоречить требованиям Устава КПСС.

Уже воздух официальных коридоров и кабинетов директивных органов пропитался беспокойной страстью к новым ощущениям, к авантюрам, к политическим переодеваниям. Страх за будущее у всех притупился, а развал устоев не огорчал, а веселил.

Это было время начала того хаоса, который предыдущие несколько лет, умело лавируя, маскируясь и обманывая всех и вся, скрупулезно подготавливали, по камешкам разрушая геополитическую структуру, трое, вероятно, хорошо оплаченных агентов «всемирного правительства»: Горбачев, Яковлев и Шеварнадзе.

Они сеяли кругом ненависть ко всему прошлому и взаимные подозрения современников. Но конспирация их была настолько профессиональна, а разработанный в загранцентре сценарий операции по уничтожению нашей страны настолько безупречен, что во всеобщем стремлении к преобразованиям об этом никто догадывался.

Я недавно возвратился из-за границы, где проболтался много месяцев, пытаясь найти свое место в чужой мне жизни и втайне, не признаваясь в этом даже себе, надеялся осесть там до конца своих дней.

Живя в Германии, я с неснижающимся интересом следил за происходящим дома по перманентной рубрике в немецких газетах «Schicksal gegen Gyorbi» (Судьба против Горбачева).

На Запад погнала обида за бесцельно проведенные в тюрьме годы, куда меня определили по команде члена Политбюро Г. Романова, в ту пору возглавлявшего Ленинградский обком КПСС. Несмотря на то, что потом меня полностью оправдали и реабилитировали, все равно горечь от потерь и унижений не проходила. Тут, вероятно, уподобляешься человеку, попавшему под трамвай и потерявшему ногу. Он хоть и понимает, что это рок, судьба, случай, но особой радости от сознания, что остался жив, не возникает.

В поисках заработка я исколесил Европу и по чужому паспорту забрался даже в Южную Африку, пока наконец окончательно не понял все, что многим невозможно даже объяснить, как нельзя объяснить радугу слепому от рождения или заповедь блаженства обезьяне.

Мы, советские, всюду в заграничном миру абсолютно чужие, а тамошняя среда обитания нам, русским, просто враждебна. Причем вовсе не от ощущения предвзятого или, скорее, равнодушного отношения к эмигрантам вообще, а потому, что, если была бы, скажем, жизнь на Марсе, то землянам, даже при всем радушии марсианских аборигенов, в родной атмосфере этой планеты, как и нам на Западе, без автономного дыхания не обойтись.

И как бы хорошо ни было житейски с неслыханным числом сортов колбас и розовым унитазом, но тех, кому Родина не слово, а целое понятие, для кого личное благополучие не самое главное и нет ненависти к родной стране - этих тянет домой неудержимо. Уж такие мы, русские люди, отформованные нашим советским образом жизни, с его клеймом в каждом движении мысли и души. Поэтому комфортно чувствуем себя лишь в нашем общем, пусть даже со съехавшей крышей, доме.

Придя к этому неслыханно простому выводу, я больше не терзал себя сомнениями и бесповоротно остудил обиды. Затем у германского Рейхстага, потрогав руками берлинскую стену, сильно антисоветски размалеванную с западной стороны, невысокую, но, как мне казалось, надежную, сломя голову помчался на своей машине немецкими и польскими дорогами к родному дому, первый раз прикорнув в кустах уже за пока еще советским Брестом.

В Ленинграде, начитавшись расклеенных на заборах, парадных и других пригодных местах разноформатных, но практически одинаковых по содержанию листовок кандидатов в «спасатели народа от советской жути» с фотографиями будущих героев и обязательно с разнообразными программами преодоления «73-летних бедствий», я без особого труда составил среднестатистический портрет жаждущего доверия избирателей «абитуриента».

Это был обязательно антикоммунист, непримиримый в желании все разрушить, а затем... Правда, в парадно-заборных программах уверявший, что рушить, в общем-то, нечего, ибо якобы «некомпетентные» предшественники за 70 с лишним лет все и так уже «разрушили и разворовали».

Термин «некомпетентные» встречался у всех подряд. Вероятно, тогда это было самой суровой оценкой советских властителей. Далее, среднестатистический кандидат выражал агрессивное желание обязательно добиться оставления всех средств на территории, где их заработали. Этим якобы лишая «кровожадный Центр» донорского содержания.

Затем шло декларативное заявление о срочности и необходимости закрытия всех экологически вредных производств (невредных не бывает). После чего обещания активно содействовать в создании каких-то «правовых институтов власти» взамен «неправовым», но пока еще действующим. И заканчивалась такая чушь, как правило, клятвами беспощадно бороться со всеми привилегиями властей предержащих.

Удивившись бредовости этих небольших, но наивно-дерзновенных планов кандидатов в «спасатели отечества», я понял, что, похоже, страна под каким-то общеполитическим наркозом летит в «черную дыру», и самое время попытаться этому помешать. Дым будущих предвыборных сражений сразу заволок мне глаза, и я решил выставить по месту жительства свою кандидатуру в городской Совет от коллектива 48-го грузового парка, прославившегося впоследствии автоманифестацией на площади у Мариинского дворца в поддержку борьбы Собчака с депутатами и первым городским мэром Щелкановым.

Самым реальным претендентом на депутатский мандат в моем округе оказался майор советской армии из соседнего дома, который уже несколько лет сражался за сохранение маленькой «соловьиной» рощицы взамен строящегося на ее месте гаража для автотранспорта скорой помощи. Неистовый майор в своем захудалом военпредстве, видимо, не сумел растратить запас бурлившей в нем энергии с неистребимо яростным, не реализованным в жизни диктаторским началом.

Своих сподвижников, в основном бабушек, майор уже много месяцев кряду водил на приступы бюрократических бастионов, агитировал за осаду и уничтожение техники на стройплощадке. Однажды в знак протеста силами наэлектризованных им активисток даже остановил троллейбусное движение. После чего вызвал телевидение для фиксирования своего эпохального выступления по поводу этого, в общем-то, мелкого хулиганства.

Ознакомившись с моей пестрой, намного превосходящей его по качеству, широте, а также сложности жизненного пути биографией, майор расстроился необыкновенно и через мегафон сообщил собравшимся во дворе, что я в прошлом систематически уклонялся от общественной деятельности на благо домовых соседей. Вдобавок этот офицер наябедничал в Выборгский РК КПСС. А в день выборов он, забравшись на высокий парапет у избирательного участка, нарушая закон, страшно кричал, призывая не голосовать за меня, по его мнению, «мерзкого уголовника из эпохи застоя», хотя и незаконно осужденного. После этих призывов военпред свалился в мартовский жухлый, меченый хитрыми воронами снег и еще долго бился, затихая в руках подхвативших его соратников.

Мы с ним проиграли оба, хотя и победили остальных. Больше я свою кандидатуру по месту жительства не выставлял, а мандат, как помнится, так и не нашел своего владельца.

Второй секретарь райкома партии по доносу майора вызвал меня на беседу с угрозами. Я мог бы не ходить, будучи выброшен из КПСС в 1981 году «в связи с арестом», а после полной реабилитации так и не восстановленный, но интерес побеседовать, причем не зная о чем, с современным райфункционером возобладал. Поэтому я тихо постучался в строго официальную дверь кабинета в назначенное время.

Принят был сразу и встречен радушной хозяйской улыбкой, но после того, как представился, маска приличия озарилась недобрым блеском глаз. Тут же была вызвана миловидная юрисконсульт, что стало для меня новостью, так как раньше подобного рода специалистов в райкомах, помнится, не держали. Она положила перед секретарем принесенный с собой журнал «Огонек» N12 за март 1990 года, где был обо мне большой очерк, написанный московским журналистом, моим другом М. Григорьевым.

Через год он вновь приедет помочь мне и погибнет при странных обстоятельствах в гостинице «Ленинград», где остановится.

Его обгоревший труп 23 февраля 1991 года будет обнаружен в 754-м номере, первом от спасительного лифта.

Очерк, заинтересовавший секретаря райкома, назывался «Пожар в штабе Революции, или Дело о поджоге Смольного».

Тут надо сразу пояснить тем, кто его не читал: я Смольный не поджигал, однако был арестован и посажен за то, что оказался невольным, но строптивым свидетелем поджога. И если других участников этой «операции», как тогда говорили, «по указанию ОК КПСС», прокурор города С.Соловьев приказал своим следователям, исполнявшим этот важный социальный заказ, обвинить в каких-то дурнопахнущих пустяках типа «распития спиртных напитков с несовершенно-летними барышнями», то к моей персоне отнеслись более внимательно и серьезно:

сначала попытались обвинить в шпионаже, но не обнаружив страны, в чьих интересах я орудовал, решили переквалифицировать в «жуткие» хищения из Ленинградского областного и городского статистического управления, где мне в то время пришлось трудиться первым заместителем начальника, будучи, как тогда писали в газетах, одним из самых молодых и перспективных аппаратчиков города со всеми привилегиями занимаемой должности.

В своем очерке М. Григорьев довольно толково и популярно раскрыл всю нелепость, надуманность и негуманность брошенного в меня «судебного кирпича».

Секретарь райкома пошарил глазами над моей головой не фиксируя взгляд и, придав голосу тяжесть редкоземельных металлов, спросил, указывая на журнал, зачем я, судя по очерку и поступившему сигналу, клевещу на партию. Он именно так и выразился - «по поступившему сигналу». Отчего повеяло холодом газетного мартиролога о новых вскрытых захоронениях жертв репрессий.

- Поступил сигнал или этот журнал? - невинно справился я.

Секретарь отвечать не торопился, видимо, раздумывая, как серьезней подавить мою веселость.

Пришлось выручать:

- У меня есть захватывающая идея. Давайте, невзирая на внешнюю привлекательность юрисконсульта, удалим ее и переговорим с глазу на глаз. Ибо если вопрос только в этом, то ни консультанты, ни свидетели нам не нужны. Идет?

Нельзя сказать, чтобы мой тон их смутил или разозлил, однако дама долго не решалась уйти. Видимо, к такому поведению посетителей в райкомах еще не привыкли. Как только она аккуратно прикрыла за собой дверь и потом вновь заглянула в кабинет, намекая на свое нахождение где-то рядом, я тут же растолковал секретарю, что обиды на партию у меня вовсе нет, а умысла клеветать - тем более.

Упрятали меня за решетку люди, но не партия, вина которой, на мой взгляд, только в том, что эти люди, чьи преступления против правосудия доказаны моей реабилитацией, до сих пор в ее рядах.

Наш недолгий разговор закончился обещанием секретаря убедить доносчика-майора в беспочвенной злобности и мстительности его натуры, после чего я простился с этим крепким, своевольным и пока еще самоуверенным человеком. Сидевшая в приемной очаровательная юрисконсульт с грудью, бунтующей против лифчиков, толкнула меня в спину взглядом, явно превышавшим ее должностные возможности.

Я шел по партийным коридорам, незабвенным пережитой болью за много лет моего отсутствия, и пытался обнаружить хоть какую-нибудь ошеломляющую новизну в сравнении с прежними временами, когда в райкомах все были помешаны на борьбе за чистоту своих рядов. Но лишь оказавшись под серым навесом городских дымов, загустевших сладким запахом соседней кондитерской фабрики, сообразил, что парткомы ныне - это просто место, где у работающих одна цель - повыситься в звании и вырасти животом. То была не их вина, а ошибка всей партии. Именно так недолго докатиться до всеобщего презрения подданных, что несравнимо опаснее, чем ненависть одиночек.

Мартовская поземка извивала ручейки снега по тротуару.

Беседа в райкоме вкупе с мегафонными выпадами майора при агитации жителей наших домов, а также другие брошенные в меня клеветнические камни, конечно, задели, и я решил найти способ публично поведать о своей жизни, дабы исключить всякие унижения впредь.

Такую возможность мне предоставила Бэлла Куркова - хозяйка «Пятого колеса». Правда, пришлось обмануть ее ожидания в части наличия у меня леденящей душу антипартийной злобности и обобщенной закулисной аппаратной грязи, в ту пору охотно покупаемой журналистами, стремящимися демонстрацией своей смелости привлечь к себе внимание общества и тем самым вырваться из бесславно-заурядного бытия.

Бэлла Куркова - человек, несомненно, одаренный. Но движители ее устремлений работали на антитопливе общечеловеческих ценностей. Надо отдать должное: она приняла большое участие во мне, и по-человечески я благодарен. При этом следует признать: в деле идеологического поджога с северо-западной стороны нашего общего дома, ныне презрительно именуемого «бывшим СССР», выдающуюся роль сыграла именно Бэлла Куркова и ее «Пятое колесо». Символичным представляется также то, как ненужная по конструктивному замыслу деталь может расшатать всю телегу.

Демонический талант родившейся в 1935 году Курковой бесспорен. Нешироко образованная в общепринятом смысле, иначе ущерб от ее деятельности был бы неизмеримо большим, она, наделенная природой прямо противоположными нужным человеку качествами, сумела добиться удивительного, потрясающего успеха в жизни, по уникальности сравнимого разве что с победой немолодой женщины в мужском турнире фехтовальщиков экстра-класса, где победительница выиграла все поединки, сражаясь простой штакетиной от забора. Это меня в ней восхищает.

Можно смело поверить: она на первых порах не была сознательным участником заговора по одурманиванию народа. Зная Бэллу Куркову достаточно хорошо, я могу предположить: ее вначале втянули, а затем просто использовали для эфирного промывания мозгов миллионам людей от остатков идей, на которых покоилось могущество нашей Родины. При этом умело играли на ее невостребованности природой, а также пылкой, искренней ненависти к чужому преуспеянию, схожей у Курковой по силе и необъяснимости разве что с гневной неприязнью молодого чахоточного к пышущему здоровьем ровеснику.

В прошлом неистовая редакторша пионерской газеты, она сохранила задорную хватку пионервожатой, напоминая мне этот детством впитанный образ каждым своим выступлением с любой трибуны. Только теперь, вместо красного галстука и пионерского значка, у нее бывало неопределенной формы платье цвета недозрелой сливы с брошью и порой нелепый вид, как у женщины, более привыкшей, скажем, к болотным сапогам и фуфайке.

Когда-то она, о чем рассказала мне сама, некоторое время работала на Колыме и Чукотке, а затем в Ленинграде многотрудно и долго добивалась ласки обкома партии и именно за это возненавидела функционеров всех мастей со страстью, достаточной для активного осквернения в любое время суток поверженных самой жизнью прежних своих хозяев.

И все-таки Куркова - мудрейший человек, умевший безошибочно угадывать дальнейшую судьбу объекта ее пропагандистских акций, не в пример, скажем, Паше Глобе. По крайней мере, брака за ней в этом важном деле я не помню.

Стоило Курковой обратить внимание и якобы походя взять интервью у какого-нибудь абсолютно безвестного субъекта, потеющего от смущения под софитами ее телекамеры, как вскоре он, неожиданно для себя и окружающих, становился по-настоящему знаменит.

Взошедшая звезда тут же представлялась всем как ее личная находка, с вытекающими отсюда вполне конкретными обязательствами этого «найденыша» служить ей впредь. На самом же деле, она своим сатанинским чутьем просто легко угадывала средь других очередного дьявольского посланника.

Так было, к примеру, и с Собчаком. Используя свой дар провидения, Куркова на заре всей «перестроечной» вакханалии с блеском завоевала себе репутацию самой «бесстрашной Бэллы». Она устраивала по телевидению дикие оргии и шабаши у могил каталожных героев, ликуя и глумясь над каждым низвергнутым памятником, тем самым вовлекая массы в разрушение, но при этом всех уверяя, что спасает то, чему суждено и так погибнуть.

После ее кликушеств сколько было перебито бессмысленными молотками реформаторов невосстановимых исторических камней - одному лишь Богу известно.

Выдающимися «демократами» Бэлла считала лишь тех, кто наносил более меткие и сильные разрушительные удары. Но это было вначале.

Впоследствии средь надвигающегося на страну ужаса журналисты типа Курковой стали состязаться уже между собой в поисках наиболее эффектного способа насилия народа. Правда, владелица «Пятого колеса» не смогла в итоге причинить столько вреда, сколь хотела. Ибо ее «Колесо» давило только мягкие, покорные, избранные умы, жаждавшие, чтобы их обманули. В то время, как большинство людей малоспособно делать выводы из внушаемого. Нужно отметить: много дурного делалось помимо Курковой и вопреки ей. Это ее сильно угнетало и печалило.

Куркова не без оснований считала, что лучше понимать мало, чем понимать плохо. Поэтому в безопасных для себя нападках на вчерашних сильных мира сего была решительна, последовательна и бескомпромиссна, не желая при этом ни в чем разбираться, сообразуясь лишь со своим дарованием и не перегружая его запрограммированную ограниченность.

В самом начале, призывая всех к «славному» неповиновению и бунту против советской власти, забрасывая ее грязью и оскорблениями, она во имя жгучей страсти к скандалам порой заставляла людей любоваться собственным невежеством, при этом сама страдая комплексом политической неполноценности.

Я многим обязан Б. Курковой. И не только тем, что она была моим бессменным доверенным лицом на выборах в Ленгорсовет, убеждая жителей коммунальных трущоб Октябрьского района голосовать за меня.

А главное - тем, что свела меня с Собчаком и ему подобными «прорабами» разрушения страны. Именно с ее помощью мне удалось вблизи понаблюдать их «работу», а также присутствовать при зарождении новой социально-экономической формации, названной для простоты «рыночно-базарной».

Благодаря Курковой мне удалось узнать, кто и как разгромил нашу Державу, а также тех, кто им в этом помог.

Личные заслуги Бэллы Курковой в деле уничтожения СССР оценены не сполна. Поэтому кроме нынешнего права пользоваться депутатской авиакассой и отдельным входом на летное поле, думаю, впоследствии ей дадут какой-нибудь чинишко либо безбедную кормушку на старость.

Сама же Куркова свой вклад в грандиозное антинародное преступление считает значительным. Очень гордится, но только боится, что в случае, если нашему народу удастся отстоять свою землю и победить, то ее, как она выразилась, «обязательно, несмотря на возраст, повесят на первом фонарном столбе». Куркова это часто повторяла с надеждой ошибиться во время наших совместных совещательных прогулок вокруг пруда в Парке авиаторов, что напротив ее дома. Иногда нас сопровождала курковская беспородная собака, унаследовавшая от случайной встречи своих предков белый мех, малый рост, хвост кренделем и начисто лишенная признаков щедрой плодовитости. Вопреки бытующeму мнению о схожести повадок домашних животных с хозяйскими, пес был добр, некусач и незлобен.

Из многочасовых бесед с Курковой я понял, что весь политический маскарад с ее участием ей самой нужен только для отвлечения от сугубо личной, чисто человеческой неудовлетворенности.

Помнится, как Куркова вдруг захотела посетить церковь, которую «демократы» взяли в моду посещать. Над Смоленским кладбищем, заросшим репейником с лопухами, безостановочно разрывая воздух, кружило шумное воронье, вероятно, прикидывая сверху отсутствие свежих покойников и перспективы еще живых. Это кладбище с его двумя небольшими церквами стало в последнее время местом паломничества к могиле Блаженной Ксении Петербургской. Тут не было привычного на Руси ослепления великолепием каменных кружев собора, сверкающего своими витражами, богатством иконостаса, золотом крестов, а также созвездиями свечей в тенях старинных сводов и гармоничным пением хоров. Здесь все было на скорую руку и непрочно.

В деревянной, маленькой, свежевыкрашенной, подслеповатой часовне с густым запахом ладана топталось много народа, в большинстве своем женщины. Пока Куркова, ведомая наитием, расставляла в подсвечники купленные мною тут же в киоске свечи, я разглядывал часовню и паству, а все разглядывали популярную Куркову. Одна дама в кокетливой шляпке с небрежно прикрепленными к полям останками неведомой хищной птицы, в костюме оттенка резеды и лицом неподражаемо суровым, напоминавшим по цвету малину в сахаре, завидя Куркову, тут же прекратила скорбеть по, надо полагать, давно утраченной невинности, и, разукрасив себя улыбкой, довольно бесцеремонно попыталась вступить с Бэллой в разговор, чем, видимо, помешала ей сосредоточиться. Реакция Курковой была неожиданно-неуместной. Обладательницу кокетливой шляпки она резко принародно шуганула, что вызвало под сводом часовни неодобрительное оживление. Когда мы уже отъехали, я шутя попытался выяснить причину такой несдержанной «доброжелательности» в храме Божьем. Ответ ее был по-мужицки прям и краток. Стало предельно ясно: истинный жизненный путь носительниц этакой «добросердечности» и людоедской «приветливости» должен пролегать вдали от храмов человеческой веры и добродетели.

Что касается завоеванных Курковой в «жестокой» предвыборной схватке сразу двух депутатских мандатов, нужных ей, как она выразилась, для защиты от нападающих, то проба этого доверия избирателей была невысока, с учетом всем известной ситуации, сложившейся к началу тогдашних выборов в стране.

Ибо голосовали за телеобраз, а не за человека. Поэтому, скажем, у того же Невзорова, бесспорно, была возможность получить полный комплект мандатов всех фасонов и цветов, городов и республик, от районного до союзного. Но он, благодаря своему тогда еще не фальшивому понятию о нравственности, свободе и смелости журналиста, публично отказался от этого разнокресельного набора. Этим на некоторое время сохранив симпатии к себе подавляющего большинства людей, живущих с широко открытыми глазами в таком замусоренном, задерганном, оболваненном мире. Для них Невзоров в своих «600 секундах» продолжал открывать всю нелепицу и кромешный абсурд бытия.

Глава 2

В клуб Балтийского завода, что на Васильевском острове, я забрел не то чтобы случайно, но при этом без особой нужды. Там была встреча избирателей территориального округа с кандидатами в депутаты Верховного Совета Союза.

Среди претендентов, выставившихся на обозрение публике, мое внимание привлек высокий человек с иксообразными ногами и горьковской, ходульной, размашистой походкой пожилой цапли, а также цепким, я бы сказал, каким-то вороватым взглядом странно посаженных глаз. Он постоянно улыбался, делая вид, что разглядывает зал, но было заметно напряженное внутреннее сосредоточение. Я не мог вспомнить его фамилию, хотя видел как он беседовал с Б. Курковой по телевидению в «Пятом колесе». А однажды, зачем-то попав к Василеостровскому метро, даже отметил среди снующих людей этого типа с мегафоном в руках. Там он, подхихикивая и шмыгая красным на ветру носом, убеждал всех активно включиться и помочь ему одолеть в предвыборной схватке противных кандидатов. Подобная форма агитации за самого себя была сногсшибательной новацией, однако особого энтузиазма в среде озабоченных своими проблемами людей явно не вызвала.

После довольно утомительной череды абитуриентов, клявшихся с клубной сцены в любви к присутствующему народу, дошла очередь и до него.

Он довольно быстро и толково поведал уже осоловевшей публике, что является профессором, а не рабочим, как перед ним выступавший. Далее сообщил, что добился в жизни чего хотел: заведует кафедрой в Университете, вполне счастлив и благополучен. И вот теперь поставил пред собой задачу сделать всех такими же счастливыми, как и сам. Это, по его словам, явилось единственной причиной, заставившей выставить свою кандидатуру в парламент (название тогда еще непривычное и создававшее впечатление, будто речь шла об Англии). Все это кандидат говорил с лекторским, академическим, неспешно искренним превосходством, поэтому, если бы аудитория состояла сплошь из студентов, то для получения зачета в дальнейшем была просто обязана ему поверить. Правда, тогда еще никто не читал его книгу «Хождение во власть», написанную значительно позже, где в качестве основного и, вероятно, действительно правдивого мотива, толкнувшего профессора в депутаты, им была названа недорогая бутылка коньяка, на которую сам, мол, поспорил со случайно встреченным в университетском коридоре партфункционером.

После своего информационного выступления этот кандидат поведал о личных, сокровенных мечтах, которые собирается непременно реализовать, сделав безмерно счастливыми тех, кто его изберет. (Прохвосты всегда чудесно лгут. - прим. автора)

Нужно отметить: такая непринужденная, а главное не привычно стандартная манера погрезить со сцены, безусловно, выделила этого «мечтателя» из довольно безликой массы остальных кандидатур. Мой аплодисмент имел место. Фамилия его была Собчак.

Впоследствии я много раз видел его использующим полученный им депутатский мандат как право поговорить с любой трибуны. Однако это, самое первое слышанное мною выступление запомнилось больше всех, возможно, просительностью интонаций и еще полным отсутствием презрения к слушателям.

Ко мне в офис гостиницы «Ленинград» он приехал как-то под вечер в шапке из меха то ли беспородной рыжей собаки, то ли подкрашенного волка, вкупе со старомодным драповым пальто с накладным карманом и женой.

Вместо обычно полагавшихся полупустых ознакомительных разговоров он сразу предложил мне, чем вызвал мою симпатию, переговорить о возможном сотрудничестве в дальнейшем. Ибо, как он выразился, много обо мне слышал, и «не только от Курковой».

Ко времени этой встречи Собчак уже стал депутатом Верховного Совета СССР, а те лидеры, портреты которых мы носили на демонстрациях, дерзко обзывались им с парламентской трибуны «якутами», «адыгейцами» и разными «наперсточниками».

Его личный приезд и внимание, безусловно, мне польстили, но представить себе сферу взаимных интересов я затруднялся.

В гостинице «Ленинград» на десятом этаже до пожара был очень уютный ресторанчик «Петровский», где прекрасно готовили одни и те же блюда, которые, как правило, съедали одни и те же люди, и поэтому ошибиться в выборе меню было нельзя. Зал представлял собой укромное место с русопятым ложечно-балалаечным оркестриком и постоянными барышнями, которых хмель из бутылок приручал, а не раскручивал. В общем, для обстоятельного, но не делового разговора лучшего уголка в ближайшей округе было не сыскать.

Мы поднялись наверх и заняли вдали от окружения уютный столик с прекрасным видом на Неву, залитый огнями город и крейсер «Аврору». Я заказал все, чем славилась местная маленькая кухня. Причем пока мы подымались в ресторан, мой помощник позвонил, и столик успели уже накрыть. Это, как я заметил краем глаза, было весьма высоко оценено Собчаком, видимо, раньше посещавшим рестораны крайне редко, в основном с целью что-нибудь отметить.

Собчак немного выпил, но все съел. Я не пил и не ел ничего, рассказывая по его просьбе подробно о себе, сам же исподтишка наблюдал за супругами, испытывавшими непонятную мне скованность. Жена дважды поправляла Собчаку значок депутата Верховного Совета на лацкане сбереженного исстари пиджака.

Их тогдашняя манера одеваться свидетельствовала о том, что, выступая в клубе Балтийского завода, он, судя по шапке, пальто и пиджаку, слегка прихвастнул о своей состоятельности.

Его жена, Людмила Борисовна Нарусова, как-то странно манерничала, явно еле сдерживая провинциально-местечковую суетливость, когда пыталась использовать для взятия хлеба только большой и указательный пальцы обеих рук, все остальные сильно растопыривая в разные стороны. При этом беспричинно улыбалась, если замечала, что кто-нибудь смотрит в наш угол. То было время, когда у нее в гардеробе еще не висело сразу несколько дубленок - этого символа классических понятий бескрайних периферийных российских просторов о «роскошной» городской жизни.

Она внимала моему рассказу с интересом на дармовщинку жующего, особенно той части, когда я на заре своей шальной юности, как Джек Лондон, со старательским лотком шатался вдоль всего советского «Юкона» по Колыме и Чукотке, иногда сохраняя намытый золотой песок в патронных гильзах от охотничьего ружья. При упоминании осеннего колымского неба, где из ледяной бездны так много смотрело на меня не задымленных городами чистых звезд, Людмила Борисовна, вкушая разносол, загадочно улыбалась, как Мона Лиза. Когда же я поведал о том, как золотой песок в больших количествах приходилось в одиночестве сушить в сковородке над таежным костром, у супруги Собчака в глазах возник легкий блеск помешательства.

Свое попадание в тюрьму я объяснил Собчаку тем, что если, к примеру, кирпич нестандартных размеров, то, несмотря на все его качественные характеристики, использован он в общей кладке быть не может, иначе разрушит саму стену. Поэтому кирпич и отбрасывают, так сказать, изолируют от всех, как и случилось со мною в 1981 году.

Закончили мы первый ужин довольно поздно. Чтобы исключить обычную неловкость, мой помощник рассчитался с официантом заранее.

Проходя через уже готовившийся к полному расходу зал, по которому слонялись погрязшие в ресторанной ревности и блуде барышни, Людмила Борисовна, ловя взгляды окружающих, нервно покусывала свой газовый шарфик. Собчак не кусал ничего.

Домой ехали на моей машине. Оказалось, что мы живем на одной улице. Дома наши стояли рядом, и оба - малоудобные «корабли». Я засунул в автомобильный магнитофон кассету с записью Баха в современной аранжировке и сильным, чистым звучанием. Время пути было раздавлено космической музыкой. До самого дома мы молчали. Лишь изредка Собчак косился на меня, сидящего за pулeм.

У парадной, не выходя из машины, Анатолий Александрович напрямую заявил, что пытается собрать команду единомышленников, пока, правда, неизвестно для чего, но если я соглашусь, то он предлагает мне в нее войти. Поблагодарив за доверие к малознакомому человеку, я выразил желание в дальнейшем уточнить задачи и определиться с кругом своих предполагаемых обязанностей. Путеводная звезда этого рвущегося к ней профессора уже была видна невооруженным глазом. Зовется эта звезда властью.

Через несколько дней мы встретились вновь. Он опять приехал ко мне. На этот раз один. Снова решили поужинать, но сегодня говорил Собчак. Я жевал и слушал.

Многие сидящие в зале в моем собеседнике уже узнавали пламенного солиста нового союзного парламента опереточного созыва. Он тоже с удовлетворением взирал на зеленую поросль молодых побегов своей завтрашней бешеной популярности, еще не будучи пренебрежителен к пришедшей впоследствии славе.

Нашу беседу прервал какой-то армянин в кожаной черной куртке и галстуке «бабочка-регат» расцветкой под американский флаг, что явно не гармонировало с общепринятым протоколом этого ресторанчика нарочито русского стиля. Он подскочил и, поставив на наш стол бутылку коньяка, обратился в зал с пылкими словами благодарности к скромно сидящему Собчаку, который, по словам армянина, прямо на сессии Верховного Совета чуть было не подарил свой депутатский мандат, «это единственное бесценное сокровище, какое у него имеется», земляку владельца коньяка, в знак солидарности с борьбой армянского народа против азербайджанцев в Степанакерте, откуда ресторанный гуляка оказался родом. При этом армянин, отвернувшись, махал в нашу сторону руками, а так как Собчак сидел спиной к залу, то все уставились почему-то на меня. Несмотря на то, что выходка владельца «бабочки-регата», похоже, пришлась Собчаку по душе, я все же шепнул метрдотелю, чтобы он в дальнейшем исключил сервировку нашего стола чужим коньяком, а также воспрепятствовал организации межнациональной драки в случае нахождения в ресторане азербайджанцев.

Из обстоятельного застольного рассказа Собчака выходило, что мой собеседник родился в 1937 году в Чите, а вырос где-то под Ташкентом, и в Узбекистане у него целый полк всяких саранчеподобных родственников, которые, если он по-настоящему встанет на ноги, смогут задушить его своим провинциальным вниманием.

Следует отметить, он не ошибся. В дальнейшем мне не раз пришлось по команде «патрона» вводить в заблуждение сучки его генеалогического древа, которые после избрания Собчака председателем Ленсовета тут же примчались привиться на ленинградскую землю, требуя себе квартиры, работу и еще черт знает что.

В Ленинград Собчак, оказалось, приехал на заре своей узбекской юности и, как ни странно было для него самого, с ходу поступил в наш Университет.

Быстро пронеслись годы учебы, и он в качестве адвоката оказался по распределению в Ставрополье.

Тут можно подчеркнуть: я от Собчака никогда не слыхивал широко разрекламированную «демократической» прессой трогательную, полную сугубо партийных красок историю функционерной дружбы двух, в будущем знаменитых, покорителей ставропольского Скрижимента: Горбачева - тогдашнего комсомольского вожака края, и юриста Собчака, как уверяли демгазеты, также комсомольского функционера, но, якобы, районного пошиба.

Полагаю, и не без оснований: об этом «подлинном факте» своей биографии Собчак сам узнал только из газет. Мне же он рассказывал, что в первый раз ему удалось приблизиться к главе партии и государства Горбачеву на неохраняемую, но строго контролируемую дистанцию лишь в Москве, и уже после первого съезда.

Тогда Горбачев, к волнительному ознобу Собчака, обратил свое высочайшее внимание на депутата от Ленинграда - одного из семидесяти двух областных центров РСФСР, любившего выступать против членов советского правительства с компроматом личного характера.

При этом Собчак говорил без бумажки и законченными по смыслу предложениями, что самому Горбачеву не всегда удавалось. На первых порах Генсеку полюбился этот депутат, и он даже предложил Собчаку место в своей свите для поездки в Китай. Вероятно, предполагая там его показать как «образец нового мышления».

После отчаянной адвокатской борьбы за максимальное использование ставропольского клиента в своекорыстных целях, Собчака неудержимо потянуло назад, на Север, ставший уже близким за студенческие годы. Закончив аспирантуру, он так и прослужил в Университете до последнего времени, постоянно сражаясь за выживание, а также перебиваясь случайными заработками за читку лекций в школе милиции и разных ленинградских ПТУ.

Тут мы с ним вспомнили моего знакомого и, как оказалось, его учителя Иоффе, который уже порядком времени назад откатился вместе с эмиграционной волной в Америку, где, по рассказам Собчака, преуспевал. Помню, когда уже во время совместной службы Собчак первый раз съездил в Америку и нашел там своего наставника Иоффе, «преуспевающего» на 150000 долларов в год за несколько лекций в неделю, то «патрону» потребовались огромные усилия и личное мужество, чтобы заставить себя возвратиться назад в СССР, настолько он был заворожен продемонстрированной учителем перспективой.

Когда Собчак мне рассказал, что в КПСС ему удалось вступить лишь в 1988 году, всего год с небольшим назад до нашей встречи, то стало ясно: служба в Университете тоже не была для него такой уж безоблачной, как он уверял избирателей в своих выступлениях.

В общем, в его ресторанном повествовании улавливались нотки неудовлетворенности жизнью и могучее желание теперь все наверстать за счет нерастраченного запаса повелевать, ранее сдерживаемого необходимостью пресмыкаться. Этим он мне не очень импонировал.

Блеск кремлевских дорогих паркетов, вероятно, его уже загипнотизировал окончательно, а опущенные чуть вниз уголки рта были признаком точного расчета.

Подозреваю, он с детства мечтал о любой форме личной власти, но фортуна ему до пятидесяти с лишним лет демонстрировала лишь животный оскал, и поэтому предчувствие своего звездного часа Собчак встретил без страха перед схваткой за власть, этой жестокой дракой, ибо проигравшего почти всегда делают преступником. Ведь для победителей неважно, совершал ли ты преступления или нет. Все равно преступник, раз проиграл.

Было видно: Собчака уже неудержимо втянуло в водоворот борьбы за власть. Находясь пока еще у самого края этой воронки, не имея знаний и опыта, а также самого понятия, что делать с властью и как ее удержать, он все равно, полагаясь лишь на собственную интуицию, безрассудно смело лез к ней в опочивальню.

Думаю, Собчак не до конца отдавал себе отчет в том, что власть эта деликатна и хрупка. Ее нужно держать, как птицу, крепко и осторожно, иначе либо раздавишь, либо улетит.

Мир жесток. Даже проработав всю жизнь в одном лишь Университете, он все равно понимал: выжить можно лишь карабкаясь наверх. Остановишься либо споткнешься - сразу затопчут.

И в этой борьбе каждому нужны надежные помощники. А чтобы помощник не предал и был на все готов ради победы, желательно его подобрать в пыли, в самом низу. Тогда если потеряет все «патрон», то одновременно всего лишится и помощник, став никому не нужным. Подобный способ подбора помощника стар, как мир, но только так можно обеспечить гарантию его преданности.

Судя по теплым интонациям голоса при рассуждениях о нашей будущей совместной деятельности, Собчак рассчитывал на нее всерьез. Когда мы уже подъезжали к дому, я сам завел разговор о том, что созрел для принятия решения, но хотел бы поставить три условия, причем независимо от будущей должности, которая, в принципе, была мне безразлична. Ведь почти весь номенклатурный набор был мною изведан в возрасте, когда Собчак еще штурмовал аспирантуру.

- Какие условия? - насторожился Собчак, заметно нехорошо покосясь на меня.

- Первое, - сказал я, не обращая внимания на его реакцию, - за мной будет бесспорное право говорить вам то, что думаю и знаю, а не то, что бы вы хотели услышать.

Второе: вы также будете обязаны выкладывать мне всю информацию, известную вам про меня, какой бы нелепой и ужасной она ни показалась. При этом сразу требовать моих объяснений, не давая развиться интриге. Ибо даже в известных истинах есть место недомолвкам, - видя его вопросительный взгляд, пришлось пояснить. - Вы зовете меня вступить в борьбу, где правила декларируются только для видимости, а также обмана и расслабления противника.

Поэтому наиболее надежных и сильных помощников будут сразу пытаться выбить из игры, а затем дискредитировать самыми немыслимыми средствами и способами. Если мы не станем абсолютно доверять друг другу, то последствия таких отношений на достаточно высоком уровне непредсказуемы, а вред неопределим. Лучше уж тогда не начинать дело.

И третье: я хочу быть уверен в вашей поддержке всегда. Так как в самых критических, острых ситуациях я должен буду, образно говоря, прикрыть вас своей грудью, но если при этом вы откроете мою спину, то одним помощником у вас сразу станет меньше.

Подъехали к дому. Сидели в машине и молчали. Под ногами редких прохожих похрустывал весенней корочкой ночной заморозок. На лобовом стекле заварилась из тончайшей пыли ледяная накипь. У помойки стоял желтый бульдозер диких размеров, вокруг него тыкался какой-то мужик, влекомый позывами мочевого пузыря. Он сквернословил и кому-то грозил.

Собчак в попытке принять решение уперся сосредоточенным, немигающим взглядом в кожаные спины парней, шедших вдоль дома, как стая молодых медведей.

Я же сидел, охваченный предчувствем будущей значимости своего пассажира, еще не окунувшегося в липкое облако небывалой известности.

- Вот, - первым заговорил Собчак, - такие, - он показал глазами в сторону парней, - и убивают. Подобные преступники - большая для общества опасность, - ни с того, ни с сего изрек он, продолжая сосредоточенно думать о чем-то другом.

- Ну, во-первых, кто сказал, что они преступники, - вскинулся я, - для общества же, если говорить о нем, страшна не подобная публика. Даже самый гнусный изувер может угробить только несколько десятков человеческих жизней. Миллионами же убивают, как правило, те, кто кормит белочек с рук, кто добропорядочен, непьющ и не изменяет жене.

Гильотину, как известно, выдумали не преступники, а гуманисты, полагающие, что кладбище на то и существует, чтобы туда постоянно доставлять мертвых. На основании сконцентрированного опыта многих поколений известно: именно эти люди со скипетром власти в руке страшнее всех людоедов и бытовых преступников вместе взятых.

- Да-a! - оживленно перебил меня Собчак, - я ведь о вас, Юрий Титович, разного наслышан, и не только хорошего. Про всякие ваши сомнительные сделки слышал, которые дали вам сейчас финансовую независимость, этот «Мерседес», ну, и прочее.

- А я, Анатолий Александрович, и не собирался скрывать от вас свою агрессивно-независимую, порой дикую натуру и волчью хватку. Не имея таких качеств, мне, раздавленному тюрьмой, отверженностью, нищетой, одиночеством и изгнанием из общества, было бы не подняться с колен в ту пору, когда моя репутация находилась на точке, ниже которой спуска нет.

Я, так же как и вы, всюду выискивал помощников для небывалых дел, требующих недюжинного ума, решительности и пружинистой интеллектуальной внезапности. Отбиваясь от всех и вовсе не желая того, я вновь стал возвышаться, но уже прекрасно зная, что, чем выше лезешь на дерево, тем тоньше ствол и слабее ветви. Считаю главным в жизни осмысленную цель. Если смысл жизни исчезает, то остается пустое место и потерянный там человек.

- Ну, при такой целевой жизненной философии, Юрий Титович, и людей можно жрать.

- Когда, Анатолий Александрович, обстоятельства поставят перед выбором - съесть человека или что другое, скажем, змею, то сначала я предпочту змею. А вообще, это дело вкуса, - попытался отшутиться я. - Ведь едят же французы лягушек, хотя якуты предпочли бы пуделя любым пресноводным тварям.

- Ну, а как вы относитесь к выпивке перед тем, как, скажем, закусить пуделем, лягушкой или упомянутой змеей? При мне, по крайней мере, вы не пили, - заулыбался Собчак.

- Водка - источник краткого забытья, размывающий очертания реального. Мне же ни то, ни другое не нужно, поэтому не пью вообще, что в бытность моей партийной работы считалось огромным минусом, - говоря это, я разглядывал девушку, с грациозностью «трепетной лани» преодолевавшую свежезамороженную лужу у парадной.

- У-у! Да вы опасный человек! - перехватил мой взгляд Собчак.

- Анатолий Александрович, опасным может быть тот, кто женщинам вслед не смотрит, давая понять, что они его вовсе не интересуют. Среди таких лицемеров встречаются импотенты и садисты. Что касается импотентов, то они на любой службе также бесполезны. Тут Фрейд прав. Вы, товарищ Собчак, на пуританина тоже совсем не похожи и, судя по некоторым признакам, ужаленные чьей-то красотой, будете вполне готовы мобилизовать на этом похотливом направлении весь свой напор.

- Ну, а как вы, Юрий Титович, относитесь к смерти? - Собчак демонстрировал мне свою беззащитную, так идущую ему улыбку, ставшую потом плакатной.

- Надеюсь, опрос и интервью уже подходят к концу? - поддержал я шутливый тон. - Что же касается смерти, то общеизвестно: из жизни, даже несмотря на богатство и заслуги, не удалось еще никому вырваться живым, поэтому бояться смерти, полагаю, не следует. Главное - не скончаться от безделья. А раз обойти смерть нельзя, то любить ее попросту невозможно. Смерть как кафтан. Когда он одет на другого, то это не очень впечатляет. В тот момент человек забывает, что этому кафтану износа нет. В общем, если будут убивать, то я предпочту не скулить. Этого не простят даже мертвому. Чтобы умереть человеком, даже палачу нужно улыбаться.

- А теперь, Анатолий Александрович, я, будучи чувствителен к деталям, хотел бы сам спросить о слышанных вами каких-то моих сомнительных сделках и, на основании второго условия нашей договоренности о совместной деятельности, дать свои пояснения. Во-первых, эта ваша информация наверняка из распределителя слухов. Она зыбка, как марево, но многажды повторенная может овладеть массой носителей.

Так вот! Никаких сомнительных сделок я никогда не совершал. Готов за каждую из них отчитаться на любом уровне. Источником материального благополучия всегда считал труд с перерывом только на сон, а не спекуляцию, чем хочу разочаровать ваших осведомителей. От борьбы за личное обогащение я по возможности уклонялся, ибо деньги мне всегда были нужны лишь для жизни, а не жизнь ради денег.

Что касается «Мерседеса», то я его купил, когда жил в Германии. А как это трудно, знает только тот, кто сам зарабатывал там себе на хлеб, а не глядел на благополучие туземцев из окон гостиниц и авто, - закончил я довольно дерзко.

Скажу по совести: даже видя за Собчаком большое будущее, меня бы в тот момент вполне устроило непринятие им моих условий. Так как в свое время, уже пройдя почти всеми деловыми коридорам нашего города, я прекрасно сознавал: его согласие враз лишит меня приобретенной свободы, независимости и права делать чего захочу при наличии достаточного кругозора, а также умении зарабатывать на жизнь себе и другим в изменившихся современных условиях.

Ведь в случае его согласия придется впрячься коренным рысаком в чужую телегу, вступить в борьбу за неведомое будущее и в войну с собственным прошлым.

Я терпеливо ждал, пока Собчак водил пальцем по лакированной панели «Мерседеса». Наконец он широко улыбнулся и, протянув мне руку, сказал: «Идет! Условия принимаются».

Стало ясно, что капризная фортуна опять пытается затащить меня под свет новой рампы. После раннего взлета моей судьбы, а затем падения ниже уровня городской канализации, с завтрашнего дня нужно будет вновь кардинально менять свои жизненные интересы. Ибо плохо работать я не умел.

Скорее вежливое, чем необходимое предложение Собчака подняться к нему в квартиру и попить чайку встретило мой отказ, и разговор перешел на деловой, инструктирующий тон предстоящих задач.

Расставаясь, договорились, что наш союз обойдется пока без рекламы. Будущее светало и звало.

Глава 3

Довольно быстро я составил для себя представление о расстановке основных новых политических сил в городе с неслыханными до сего названиями: разношерстные «фронты», «фронды», «зеленые», «мемориалы» и т. п. После этого отправился на первый слет свежеизбранных городских депутатов, которые сразу окрестили себя «народными избранниками». Народ еще даже не подозревал, как с ним рассчитаются за доверие.

Почти заурядный снаружи, Мариинский дворец подле Синего моста, самого широкого в Ленинграде, был построен в эпоху Николая I тогдашним казенным архитектором Штакеншнейдером и принадлежал любимой дочери царя, красавице, если судить по портретам, Марии Николаевне, жене герцога Лейхтенбергского. До революции тут помещался Комитет министров и Государственный Совет - высший законодательный орган империи. Внутри дворец блистал великолепной отделкой, лепными расписными потолками, роскошными инкрустированными дверьми с замечательными ручками и изобилием настенных зеркал, помнивших отражение многих поколений российских государственных деятелей, среди которых воспеваемые нынешними «демократами» Витте и Столыпин.

В бытность своей работы одним из руководителей Ленинградского областного и городского статуправления, я бывал в этом дворце почти ежедневно, поэтому прекрасно ориентировался не только в парадных, но и во внутренних, довольно запутанных деловых коридорах с многочисленными, достроенными уже в наше время, соединительными переходами к другим рядом стоящим зданиям, объединенным одним названием: «Ленгорсовет» или пресловутый «Ленгорисполком».

Зайдя через левый подъезд и раздевшись в небольшом гардеробчике, я прошел около уже не требовавшего никаких документов милицейского поста; мимо беломраморной лестницы, ведущей на второй этаж к кабинету, много лет занимаемому отцом моего друга Олега Филонова; миновал затертый гранитнопольный коридор первого этажа и поднялся хорошо знакомой узкой служебной лестницей прямо в приемную к тогдашнему главе Ленгорисполкома В. Ходыреву, под началом которого когда-то работал в Смольнинском РК КПСС. Я всегда питал уважение к этому малорослому, матерщинистому, с перманентной «плойкой» густых седоватых волос человеку.

Сразу после освобождения из тюрьмы мне домой вдруг позвонил его помощник Соловьев и передал, что «хозяин» желает встретиться в любое удобное время.

После безысходной тюремной тоски, всех мытарств, унижений, бесконечных обысков, решеток, карцеров, судов без суда, мерзких надзирателей, изъяснявшихся матерными воплями, даже отдаленно не напоминавшими слова, и обалдевшей от сознания собственного превосходства над любым зеком охраны черного небытия лагерей, а также, как правило, деградировавших офицеров и прокурорских работников, любой из которых запросто мог бы среди классических идиотов выглядеть коллекционным экземпляром, достойным включения в фонд роскошных маразмов апломба, приглашение к тогдашнему мэру города такого ничтожества, как я, только что снявшего зековскую фуфайку, с еще не оттаявшими чертами отверженного лица, выглядело достаточно неправдоподобно. Дотюремный костюм, а также рубашка с галстуком сделали свое дело, и в назначенное время я переступил порог огромного кабинета в правом крыле дворца, где до революции располагался Председатель Государственного Совета Российской Империи.

Из-за не по росту огромного письменного стола мне навстречу поднялся мой бывший начальник Ходырев и протянул руку. Не выпуская руки, он разглядывал мое лицо, вероятно, ища пороховые следы прошедших лет.

- Я хотел тебя увидеть, чтобы ты знал, - как и раньше, напористо сказал он, - я всегда верил в твою невиновность, восхищался твоим мужественным поведением на следствии и суде, но, даже будучи в то время вторым секретарем горкома партии, не мог тебе ничем помочь, так как команду расправиться с тобой, как ты знаешь, дал сам Романов. После ареста ты, Шутов, для всех как-то растворился, растаял. Сегодня же хочу доказать, что помнил о тебе всегда.

Не ожидая подобного приема и спича о моих достоинствах, которые оценивались мною весьма скромно, ибо, отказавшись давать показания на следствии и никого не оговорив, я вовсе не пытался этим демонстрировать мужество. Просто оставил за собой шанс вернуться к людям, понимая, что застенки - это не чистилище, а ад.

На прощание Ходырев сказал мне, что я могу рассчитывать на его помощь и поддержку. Впоследствии я этим никогда не злоупотреблял, верный своим понятиям о чести и долге, воспитанным за годы работы в аппарате.

В нынешний же мой приход в приемной никого, кроме двух помощников Ходырева, не было. Один из них, В. Кручинин, мне тут же рассказал, как они добились у жителей пригородного Павловска избрания Ходырева своим депутатом. При этом оба как-то подавленно и нервно посмеивались и переглядывались.

Так, болтая, стоя за конторкой дежурного помощника, мы не заметили, как в приемную вихрем ворвалась, судя по бровям, перекрашенная в противоположный цвет женщина осеннего возраста и почему-то, несмотря на раннюю весну, в сарафане, из которого всем демонстрировались голые плечи, защищенные своей непривлекательностью. Окинув нас презрительным взглядом трудолюбивой проститутки с притомившимися орудиями любви, она молча рванулась в кабинет к Ходыреву.

- Куда? Зачем? Позвольте узнать, - преградил ей путь Кручинин.

Тут она, ни с того, ни с сего, повела себя, как перегружаемый лопатами при факелах порох. По крайней мере, Кручинин с трудом понял из ее сбивчивого визга, когда и за что он будет уволен.

Видя, как от непонятного нам волнения при разнофазных движениях сарафан на ней начал проседать, я поспешил вмешаться, спросив, кто она будет и чем недовольна.

- Я народный избранник! - гордо взвизгнула она, нарекая себя еще только входившим обозначением депутата-"демократа".

- Правильнее, наверное, избранница, - поправил Кручинин, - но Ходырев, я думаю, сейчас занят. Он готовится к сессии.

- Если он меня немедленно не примет, мы его сразу переизберем, опять закричала депутатка.

На шум в приемную вышел сам Ходырев, кивнув мне, спросил, в чем дело.

- Вы, Ходырев, должны немедленно отправить правительственную телеграмму в Литву, в Вильнюс, с изъявлениями нашей поддержки литовского народа и «Саюдиса» в их справедливой борьбе за независимость, - выпалила одним духом сарафанная дама.

Даже привыкший ко всему Ходырев довольно обалдело воззрился на защитницу «Саюдиса»:

- Позвольте узнать. Независимость от кого?

- От русских!

- А вы, надо полагать, литовка?

- Нет! Я - «демократка»! И разделяю их борьбу!

- Ну, так сами и отправьте телеграмму, - закончил Ходырев, как-то несолидно юркнув в кабинет, заставив нас продолжить разговор лишь глазами.

Тогда все только начиналось. Порой нелепо и смешно. В массовом порыве все кругом немедленно преобразовать на всеобщее благо никто еще не усматривал близкую трагедию каждого и страны в целом. Никому еще в голову не приходило, что, скажем, традиционные места отдыха на Черном и Балтийском морях вдруг окажутся за границей.

Что «демократы» скоро разорвут тело великой страны и окрашенными в национальные цвета кровавыми кусками станут подбрасывать другим государствам, желающим их сожрать.

Что будут вынуждены сниматься с родных, но, как внезапно окажется, не «исторически-национальных» мест целые деревни и станицы, простоявшие сотню и более лет, сыгравшие тысячи свадеб под кронами посаженных садов, родившие и схоронившие в этой земле несколько своих поколений.

Пройдет немного времени, и все будет безжалостно оторвано от корней и могил, а на границах, за сотни лет щедро усыпанных костьми русских пехотинцев, будут нести службу уже не наши пограничники, как и сами эти границы уже будут разделять чужие страны.

Первая сессия нового созыва должна была вот-вот начаться. Через приемную еще действующего секретаря Исполкома Шитикова я вышел в ротонду - круглый зал, окаймленный прекрасной белой колоннадой и расписными стенами под стеклянным куполом крыши. Вход из этой ротонды вел в зал заседаний с великолепными потолочными фресками, детальным разглядыванием которых очень увлекался на совещаниях царского Кабинета Министров Великий Князь Константин Константинович, если, конечно, верить воспоминаниям очевидцев.

Ротонда гудела, как улей. Вокруг сновали и толкались почти поголовно небритые люди в странных для здешних мест одеяниях, с большими заплечными сумками наперевес, почему-то почти у всех одинакового черного цвета.

Обладатели этих сумок, присланные сюда волей своих избирателей, бурно, с похлопыванием по разным частям тела и восклицаниями, знакомились друг с другом. Заметно было, что многие уже знакомы, судя по обрывкам их разговоров об участии в каких-то «фронтах». Некоторые непринужденно курили в кулак, поэтому дым шел через вязку растянутых на локтях, сильно заношенных пуловеров и свитеров. Казалось, не хватает только красных бантов, бескозырок, пулеметных лент, и можно немедленно начинать съемку небрежно одетой, без учета эпохи, массовки фильма о революции.

Выносного буфета, который обычно в период сессий работал возле зала заседаний, на этот раз не было, возможно, по причине бескомпромиссной борьбы с привилегиями, объявленной предвыборными программами. Поэтому депутаты пили воду из-под кранов в туалете, точнее - лакали без стакана.

Я поднялся на балкон ротонды. Сверху этот растревоженный улей выглядел еще более живописно. Какой-то депутат в ермолке, не обращая ни на кого внимания, но, вероятно, от конкурентов, прикрывшись сумкой, пытался свернуть большой бронзовый набалдашник с великолепной антикварной дверной ручки. В этой толпе вместе с бородатым подручным Гдляна, зигзагами, интригуя на ходу, передвигалась владелица «Пятого колеса» в белой «обольстительной» кофточке с большим вырезом на не свежей, но сильно припудренной груди.

Работники Исполкома, хорошо заметные на этом фоне, пытались по старинке заниматься регистрацией прибывших. Надо сказать, что ко времени созыва первой сессии новых избранников среди штатных работников оставались лишь те, кто обладал повышенной выживаемостью, независимо от политического режима.

После нескольких звонков, затаптывая по ходу «хабарики» прямо на блестящих лаковых паркетах, толпа потянулась в зал заседаний для рассадки.

Место президиума, согласно традициям и протокола, занял еще не переизбранный Ходырев, чем сразу вызвал бурную реакцию зала, хором потребовавшего, чтобы он нашел себе стул в общих рядах партера. Председатель Исполкома затравленно, ни на кого не глядя, под одобрительный гул народных депутатов сошел вниз и сел в первых рядах.

Вокруг него кресел на пять сразу образовалась пустота. Даже «надежные» подчиненные постарались смешаться с толпой. В глазах его осела усталость от разочарования в людях. Подле последнего советского мэра только один помощник лебезил из последних сил. Мне Ходырева стало немного жаль. С повышающимся интересом я продолжал следить за развитием событий.

Одним из первых на трибуну поднялся человек с хорошим лицом и пегой, стриженой под старорусского купца, хрестоматийно-лопатообразной бородой. Это был Петр Филиппо


Источник: http://antimatrix.org/Convert/Books/Shutov/Shutov_Krestny_Otec_Pitersky.html


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Конкурс застольный - Угадай приз Сценарий линейки 1 сентября изюминка

Детский застольный конкурс Детский застольный конкурс Детский застольный конкурс Детский застольный конкурс Детский застольный конкурс Детский застольный конкурс Детский застольный конкурс

ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ